ОБРАЗЫ БУДУЩЕГО В АНТИУТОПИЯХ
20-ГО ВЕКА
от «1984» Джорджа Оруэлла к «Рассказу служанки» Маргарет Этвуд


Конспект лекции историка Алексея Браточкина в рамках Лектория ECLAB "Common Future".

Говоря об антиутопиях, в русскоязычном контексте используют два термина — дистопия и антиутопия — и наделяют их разными смыслами. Антиутопия — это далекое будущее, дистопия — совсем близкое будущее, которое в некоторой степени имеет отношение к настоящему.

Важно также помнить, что «антиутопия» — это не «против утопии». На самом деле все авторы антиутопических произведений в глубине души имели некую важную для них идею и совершенно не хотели отказываться от утопического мышления. Если рассматривать утопическое мышление в контексте философской мысли, то философы и антропологи считали утопию очень важной частью нашего мышления, которая даёт возможность сказать «нет» наличной реальности. Это очень важная возможность вообразить что-то, что выходит за пределы нашей реальности, и мы не должны от нее отказываться, потому что в противном случае потеряем возможность представления о том, что все может быть иначе.

В антиутопии Хаксли контроль осуществляется через удовольствие — создается среда, внутри которой людям кажется, что они занимаются тем, чем хотят.
Представления о власти в антиутопиях

Так или иначе в антиутопиях поднимаются вопросы власти и контроля. Этот властный контроль может осуществляться совершенно различными способами, и часто это открытое и легитимизированное насилие. Авторы антиутопий пытаются показать, как герои и героини вдруг обнаруживают, что над ними осуществляется насилие, и начинают сопротивляться.

Обратимся к одним из самых известных утопий 20-го века: «О дивный новый мир» Хаксли (1932) и «1984» Оруэлла (1949). В этих романах мы видим совершенно разную картину и эстетику власти и разный способ контроля над населением. Главный герой «1984» Уинстон Смит работает в одном из отделов Министерства правды, он категоризирован, то есть отнесен к определенной социальной группе, выполняет определенные ритуалы. И он, выражаясь словами Фуко, «дисциплинирован», то есть приведён к желаемому властью образу субъекта. Интересный момент — все члены этого общества, как и Уинстон, обязаны делать зарядку, то есть мы видим, что микрофизика власти (по Фуко) видна и в телесных практиках.

Как только Уинстон перестает быть конформистом, как только в нем зарождаются сомнения, как только он вступает в отношения с Джулией, которые выходят за рамки дозволенного, как только он нарушает правила, например, начинает вести дневник, он начинает представлять угрозу. В целом, в рамках тоталитарной парадигмы места для приватности не остается — когда люди пытаются создать и защитить свое приватное пространство, в конечном итоге их настигает расплата. Что произошло и с Уинстоном — его арестовывают, начинают пытать, и в конце вместе со всем обществом он растворяется в любви к Большому Брату, потому что это единственный способ осуществления себя и единственная альтернатива смерти.

У Хаксли же образ власти рисуется с помощью образа удовольствия — это отсылает нас к концепции биополитики Фуко. В ситуации биополитической власти о больших группах людей определенным образом заботятся, продлевают и улучшают их жизнь, создают определенный стиль этой жизни, лишают непосредственных угроз, но в то же время хотят каким-то образом использовать — люди в итоге должны быть хотя бы хорошим трудовым ресурсом.

В антиутопии Хаксли контроль осуществляется через удовольствие — создается среда, внутри которой людям кажется, что они занимаются тем, чем хотят. Это очень гедонистическая среда, в которой существуют различные способы пребывания в измененном состоянии сознания, например, с помощью напитка «сома» и так далее. Хаксли показывает, как люди могут погружаться в состояния, которые им нравятся, барахтаться в атмосфере невероятного удовольствия, потребления и просто не желать ничего больше.



Важно отметить, что у Хаксли и Оруэлла был немного разный бэкграунд. Несмотря на то, что они оба не относились к социальным низам, Хаксли все же был частью британского истеблишмента, а Оруэлл учился у Хаксли, но потом, устыдившись своего колониального опыта, — Оруэлл провёл часть времени на британской колониальной службе, — он погрузился в мир рабочего класса. И это, конечно, отразилось на их восприятии жизни. Если в «1984» Оруэлл создает серую чудовищную атмосферу, в которой крайне трудно находиться, в которой препятствуют всему, чему только возможно, то у Хаксли атмосфера совсем другая: легкая, радостная, наполненная рекламными плакатами и множеством удовольствий.

Таким образом, мы видим два возможных подхода к тому, что делать с обществом, чтобы оно соглашалось с тем политическим устройством, которое ему предлагают. Первый подход — чисто дисциплинарный, довольно архаичный, основанный на прямой репрессии по отношению к субъектам, когда единственным способом самоосуществления остается лишь конформизм и тотальная лояльность по отношению к власти.

Другой подход — создать атмосферу удовольствия, которая разлагает наши желания, — потребляя, мы не хотим политического протеста. Это хорошо иллюстрируется в романе «О дивный новый мир»: один из главных героев Бернард и его будущая любовница и партнерша Ленайна вроде бы должны быть довольны жизнью, но все время испытывают смутное чувство нехватки чего-то важного. Они сами не понимали, чего им не хватало, и не могли это осознавать, поскольку подвергались различным психологическим техникам воздействия. С детства с ними проводили опыты гипнопедии — во сне их обучали тому, что они должны хотеть, а что нет. В конечном итоге они оказались в ситуации, когда им не на что опереться, у них нет идей, за которые они могли бы ухватиться, — только смутное сомнение, что что-то не так. В рамках этого непонятного сомнения и среди всеобщего удовольствия они пытаются найти свой собственный путь, но это не совсем получается.

И такая ситуация легко проецируется на современный мир.
Одна из версий легитимации насилия связана как раз с желанием обеспечить безопасность в обмен на часть прав.
Проблема насилия в антиутопиях

В антиутопиях часто описываются различные причины «необходимости» насилия. Очень интересный способ легитимации насилия описывается в «Рассказе служанки» Маргарет Этвуд. Женщин там решили избавить от якобы грозящей им опасности насилия со стороны мужчин и заодно лишить имеющегося статуса и поставить в полную зависимость от мужчин. Таким образом, одна из версий легитимации насилия связана как раз с желанием обеспечить безопасность в обмен на часть прав. Эта идея очень распространена не только в антиутопии, но и в политической жизни.

Когда мы рассуждаем о проблеме власти в антиутопиях, нужно помнить, что есть две группы представлений о власти. Авторы концепций первой группы утверждают, что власть — это асимметрия: если у кого-то что-то есть, то у кого-то другого чего-то нет. И вот эти асимметричные отношения и есть власть, которую мы все заслуживаем.

Другая концепция — это идея того, что власть необходимо устроить таким образом, чтобы она работала ради общего блага и согласно общим и равноправным договоренностям.
Во всех антиутопиях мы видим примеры как раз радикализации асимметрии властных отношений, когда какая-то группа получает максимум возможностей, чтобы осуществлять власть и насилие над другими группами, — и бороться с этим достаточно сложно. Это мотив, который на протяжении всего 20-го века переходит из одной антиутопии в другую, и ни в одной антиутопии фактически не предлагается альтернатива концепциям власти, основанным на асимметрии. Можно лишь предполагать, что большинство авторов мечтали о какой-то другой схеме, но описать ее они так и не смогли.

Так или иначе всегда возникает вопрос о привязке власти и насилия. Ханна Арендт высказала очень интересную идею о том, что там, где есть насилие, нет власти. То есть настоящая власть все-таки правит без насилия, и когда мы видим насилие со стороны власти, это значит, что власть перестает выполнять свои функции, — она не сильная, она уже не является властью. Эта идея хорошо объясняет тоталитарную логику различных режимов — очередной виток репрессий означает, что власть перестала быть легитимной, она захвачена теми, кто проявляет нелегитимное насилие.


Вопросы гендера и сексуальности в антиутопиях

Практически в каждой антиутопии есть любовная история. Но что она должна демонстрировать? В чем ее смысл?

Существует два возможных взгляда на любовь и сексуальность, о которых говорят социологи, например, Энтони Гидденс. Любовь и сексуальность могут быть или частью репрессивной политики власти, или способом освобождения от репрессивной политики.

Большинство антиутопий рисует общества, в которых царит патриархат. В антиутопиях первой половины 20-го века феминистская тематика практически не представлена. В классических антиутопиях женщины описаны как менее активные, как те, кто скорее подчиняются мужчинам и меньше всего имеют право на свое мнение. С одной стороны, мы понимаем, что антиутопии — это своего рода протест, то есть попытка указать на то, каким мир не должен быть. С другой стороны, при всей чувствительности к политике, тоталитаризму и авторитарным тенденциям, в антиутопиях первой половины 20-го века феминистская оптика тем не менее игнорируется.

В меньшей степени это наблюдается в романе Замятина «Мы» — женщины там более равноправны. Но нужно помнить, что роман написан в 1920-м, через три года после событий сентября 1917-го, когда, начиная с Февральской революции, женская эмансипация в Российской Империи продвигалась семимильными шагами. Общий контекст в Российской Империи был таков, что проблема женской эмансипации стояла довольно остро и невозможно было делать вид, словно этого не происходит.
Если говорить о европейских странах, например, Британии или Германии, нужно помнить об опыте Первой мировой войны, когда женщины начали эмансипироваться в силу резких перемен, но потом, после войны, им попыталась вновь «указать их место». То есть они должны были вернуться на прежние работы, заниматься теми же делами, которыми занимались до войны, вновь отказаться от части только что приобретенных прав и возможностей. Это очень интересный контекст демодернизации, отката эмансипационной волны, связанной с Первой мировой войной. Наверное, это одна из причин, почему феминизм или суфражистские течения практически никак не показаны в антиутопиях первой половины 20-го века.

Из опыта состоявшихся авторитарных и тоталитарных режимов первой половины 20-го века мы знаем, что в них так или иначе пытались регулировать телесность и сексуальность, например, через продвижение маскулинной парадигмы при нацистском режиме, определенных практик ухода за телом в Советском союзе и так далее.

В 1948-м Хаксли написал еще одну антиутопию «Обезьяна и сущность», в которой он приводит пример очень консервативной риторики о том, что «Женщина — это сосуд Нечистого, источник всех уродств и враг человечества» (главная функция женщин — производить рабочую силу, они должны регулировать свои сексуальные связи). Это все приводит к ненависти к своему телу и своей сексуальности, хорошо описанной в «Рассказе служанки» много лет спустя, в 1985 году. И это классическая картина, которая повторяется и в других произведениях.

Попытка контролировать телесность и сексуальность — одна из центральных тем в антиутопиях первой половины 20-го века. Возможно, и потому, что тогда были очень популярны фрейдистские идеи, когда через сексуальность пытались описывать общество и, соответственно, уделяли этому огромное внимание. Также сексуальность была связана с политикой, так как политики пытались ее контролировать. В романе «1984» Оруэлл констатирует, что «нынче не может быть ни чистой любви, ни чистого вожделения, все смешано со страхом и ненавистью, любовные объятия Уинстона и Джулии были боем завершения победы, это был удар по партии, это был политический акт».

Но любовь может быть и способом освобождения: Энтони Гидденс и другие теоретики говорили, что для того, чтобы, условно говоря, разрушить тоталитарный порядок, чувство любви должно быть основано не на чувстве подчинения и иерархии, а на взаимоуважении. И тогда любовь превращается в способ сексуальной эмансипации и одновременно становится способом тотального освобождения.

Тема контроля над сексуальностью очень сильна в популярной феминистской антиутопии «Рассказ служанки». Маргарет Этвуд написала эту книгу в 1985-м, живя в Канаде. О некоторых других своих рассказах она говорила так: «Я не собираюсь воображать будущее, я хочу описать то, что может случиться прямо сейчас». Свой роман Этвуд называла speculative fiction — это что-то, что может случиться прямо сейчас, и поэтому гораздо опаснее, чем антиутопия. Книга стала реакцией на правый поворот в канадской политике (и не только) в начале-середине 1980-х годов, своего рода борьбой с консервативно-правым дискурсом, который, в том числе, через религиозные практики стремился поместить женщин туда, где они, по мнению консервативного правительства, должны находиться.

Увы, но сегодня мы живем в контексте нового правого и консервативного поворота, и книга Этвуд как никогда актуальна и в некоторых аспектах постепенно может превратиться в одну из реальностей.

В классических антиутопиях как правило мы не видим женского голоса, женщины представлены скорее как объекты, но Маргарет Этвуд все-таки дала какой-то шанс женщинам быть услышанными. И стоит отметить, конечно, что эта феминистская антиутопия не была единственной — вышли также книги Дорис Лессинг, «Дитя человеческое» Филлис Дороти Джеймс, «Левая рука Тьмы» Урсулы Ле Гуин, в которых тоже были интересные феминистские нотки.
В «Вожделеющем семени» Бёрджесс описывает мир, который пострадал от перенаселения, в связи с чем гомосексуальность становится легитимной и всячески поощряется.
Еще одна любопытная антиутопия вышла в 1962 году — «Вожделеющее семя» Энтони Бёрджесса, известного автора «Заводного апельсина». Бёрджесс был католиком, довольно консервативным человеком. В «Вожделеющем семени» Бёрджесс описывает мир, который пострадал от перенаселения, в связи с чем гомосексуальность становится легитимной, распространяется практически на все общество и всячески поощряется. Люди начинают скрывать свою гетеросексуальность, чтобы, например, построить карьеру. Специальный Институт гомосексуальности описан в книжке Бёрджесса при помощи рекламного лозунга «Гомо — есть сапиенс». Мы видим, что гомофобная и одновременно ксенофобная риторика Бёрджесса, который описывает Британию будущего заполоненной гомосексуалами и иностранцами, отражает типичные страхи консерваторов.

Антиутопии и постапокалиптика
Тематика катастрофы становится совершенно явственной в антиутопиях середины 20-го века. Уже у Бёрджесса в 1962 году описывается мир, страдающий от перенаселения.

Откуда вообще появилось представление о том, что мир закончится? В мифологических культурах существовали концепции о цикличности мира; потом появилась христианская эсхатология, которая утверждала, что наступит конец света и мы окажемся в царстве Христовом. Во второй половине 19-го — начале 20-го века Ницше и Шопенгауэр также предрекали специфические социальные катастрофы. 20-й век породил страх человека перед самим собой — тоталитаризм, нацистские и советские лагеря, история войн и революций первой половины 20-го века показали, что внутри нас есть что-то, что превращает нас из людей в свою противоположность. На фоне этой тревоги и возникает ощущение грядущей катастрофы. В первой половине 20-го века в антиутопиях писали исключительно о том, что (включая катастрофу) может произойти внутри общества. В середине 20-го века возникает идея о том, что через какое-то время исчезнет среда, в которой общество находится сейчас, произойдет какая-то катастрофа другого типа. И первые мотивы для катастрофы — это мотивы перенаселения.

Одновременно, во второй половине 20-го века начинает происходить поворот гуманитаристики к вопросам о том, что значит быть человеком, что такое человеческое и нечеловеческое, что такое органическое и неорганическое, какую роль играют «вещи». Что будет, если людей начнут улучшать? Что будет, если рядом с людьми появятся не совсем люди, например, киборги? Как нам выстроить новые отношения с «вещами»?

В любом случае, в антиутопиях второй половины 20-го века начинают специфическим образом говорить о людях. Цитируя Эву Доманску: «Есть обычный человек, а есть человек-минус и человек-плюс». Человек-минус — это человек, лишенный человечности, достоинства, прав, и в первой половине 20-го века в антиутопиях речь чаще всего шла как раз о таких примерах. Человек-плюс — это человек, прошедший апгрейд, получивший возможность делать что-то, чего раньше не мог (в силу генетической инженерии или чего-то подобного); такие герои появляются во второй половине и ближе к концу 20-го века. В антиутопиях возникает спор биоконсерваторов и либералов. Консерваторы считают, что апгрейдить людей не нужно, потому что мы утратим свою природу, дегуманизируемся, потеряем человеческие ценности. Либеральная же идея заключается в том, что люди смогут преодолеть ограничения своего «вида» и технологический прогресс поможет этому.

В целом, мы смотрим на антиутопии, как на примеры текстов, показывающих какие-то зоны несвободы наших обществ, но в то же время не все антиутопии максимально чувствительны ко всем этим зонам несвободы. Например, если применить феминистскую оптику, мы увидим, что авторы классических антиутопий не слишком чувствительны к гендерной повестке. Если смотреть на антиутопии, как на проявление политических позиций авторов, то мы увидим пример и консервативных антиутопий (основанных на идее страха, а не на поиске возможных путей свободы), и либеральных антиутопий (также со своей спецификой).