MUST READ: ИСТОРИЧЕСКИЕ КНИГИ


Социолог Лидия Михеева советует три исторические книги, о чтении которых вы точно не пожалеете.

Флориан Иллиес
«1913. Лето целого века»


Еще чуть-чуть и случится нечто непоправимое. Нечто, что разрушит империи и перекроит мировую политическую карту, поставит на колени одни нации/государства и возвысит другие, раздует революции, некоторых воодушевит и заставит требовать «еще больше» огня, в котором сгорит старый затхлый мир, и ужаснет других, не верящих в милитаристские лозунги и возможность справедливых войн.

А пока, в 1913-м, Европа полна надежд на новые научные достижения и прорывы в искусстве. Она наслаждается, как кажется, зенитом благополучного «лета». Это лето Иллиес показывает нам во множестве лиц: от Сталина до Рильке, от Кафки до Марселя Дюшана, от Гитлера до Джеймса Джойса, от Оскара Кокошки с Альмой Малер до Фрейда с Лу Саломе. По месяцам — от января до декабря — они живут в общем доме, старой безопасной Европе, которая вот-вот взорвется. Спорят, создают, любят, страдают, изобретают, и, кажется, лишь один из них — Освальд Шпенглер — формулирует нечто максимально точно отражающее тревогу, возникающую «на подкладке» яркого солнечного дня — катастрофа неизбежна.

Лоскутное повествование Иллиеса, немецкого историка искусства, помогает сложить гештальт — вот она, Европа до великих войн. Из биографий максимально изученных личностей он выхватывает либо неочевидные события, либо неочевидные детали, либо сопоставляет их с синхронными событиями, которые окрашивают их новыми смыслами.

Параллельная история года из жизни десятков гениальных и талантливых европейцев дает гораздо больше информации, чем более привычные нам биографии в формате ЖЗЛ. Один не значил бы ничего без других, все вместе они — эпоха. Иллиес элегантно и с большой любовью написал портрет этой эпохи – до того, как, по сути, продолжающийся 19-й век «сломался» о Первую мировую войну, и в свои права вступил век 20-й.

Даниэль Шенпфлуг
«Время кометы. 1918. Мир совершает прорыв»


Все начинается с кометы и канатоходца. И красных маков.

Для историка Даниэля Шенпфлуга эти метафоры узловые для такого же мозаичного, как и у Иллиеса, повествования. Канатоходец взят автором с картины Клее «Комета над Парижем» 1918 года. Канатоходец в солдатской форме балансирует над Эйфелевой башней. Над его головой — аж две кометы, предвестницы великих перемен. Как понимать эту метафору — в духе всеобщего воодушевления грядущей мирной жизнью после завершения Первой мировой войны? Как предчувствие новых катастроф? Шенплфлуг выбирает картину Клее именно потому, что все тут скептически перемешано — надежды, страхи, предчувствия. А маки — красные маки Моны Майкл — должны были стать великим всемирным символом увековечения памяти павших в Первой мировой войне, «чтобы это никогда не повторилось». Но это повторилось. И Шенпфлуг, через несколько исторических сюжетов, прослеживает почему.

Сравните с летом века у Иллиеса! В книге «Время кометы» мы попадаем в промозглую, с заморозками осень. Германия повержена. США и Франция триумфаторы — но это при том, что многие территории, на которых велись сражения, напоминают космические ландшафты. Люди обозлены, а народы как никогда отчуждены друг от друга. Мир уже знает, что такое отравляющие газы — химическое оружие.

Что будет дальше? Теренс Максвини, борец за независимость Ирландии, погибает от голодовки, герой Первой мировой войны Гарри Трумэн, сохранивший живыми всех солдат своей батареи, становится президентом США и инициирует бомбежки Хиросимы и Нагасаки. Великий композитор Арнольд Шёнберг, затравленный антисемитами, вынужден эмигрировать в США, а фрайкоровец и убийца Рудольф Гесс становится правой рукой рейхсфюрера Гитлера. Индия получает независимость, но Махатма Ганди лишь на полгода переживает эту дату — его убивают индуистские экстремисты. Зато лондонский посудомойщик Нгуен становится вождем вьетнамских коммунистов, более известным как Хо Ши Мин… Завершение Первой мировой в том виде, на тех условиях, — безусловное условие начала Второй мировой войны и десятков сложных процессов, развернувшихся в 20-м веке, констатирует Шенпфлуг… Но все же многие канатоходцы, удачливые или досадно провалившиеся, пытались представить лучший мир.

Из 2020 года книга о людях, пытавшихся «выпрыгнуть» из состояния катастрофы в обновленную социальную реальность, читается очень волнительно. Попытки реванша, восстановления «чести и достоинства» несправедливо обделенных или «неуважаемых» наций и государств, всеобщая подозрительность в масштабах планеты очень напоминает ощущение от чтения мировых новостей, а мы — новые канатоходцы. Правда, кажется, даже более напуганные, чем столетие назад.

Лоран Бине
«НHhH»


Дебютная для автора книга, но, на мой взгляд, в ней Лоран Бине поднимает жанр нон-фикшн на какие-то новые, заоблачные высоты. И Гонкуровская премия дана ей не зря и не случайно. В «НHhH» примечательно все — от темы до манеры изложения. Читать ее нужно всем, независимо от того, интересна ли вам история Второй мировой войны.

По сути это документально-художественная книга об операции «Антропоид», то есть об удавшейся, в конечном счете, попытке ликвидировать обергруппенфюрера СС Райхарда Гейдриха, которую совершили члены чехословацкого «Сопротивления» Йозеф Габчик и Ян Кубиш. Причем художественная она отнюдь не потому, что автор что-то домыслил и приукрасил. Он, наоборот, стремится настолько точно реконструировать события по множеству источников, что эмоционально дискутирует на страницах книги даже о таких деталях, как цвет мерседеса Гейдриха. «Художественность» возникает из невероятной авторской одержимости рассказываемой историей. Бине совершенно не пытается выглядеть отстраненно-объективным, наоборот, он культивирует собственные переживания по поводу операции «Антропоид» и преподносит не просто историю покушения на обергруппенфюрера СС, а историю своей болезни, возникшей вокруг этой истории. А там есть отчего заболеть и на чем зациклиться.

Странное название книги, которое даже не сразу понятно, как читается, выбрал редактор. Четыре латинские буквы «Н» — это аббревиатура, отсылающая к присказке времен Третьего Рейха. Himmlers Hirn heisst Heydrich — мозг Гиммлера зовется Гейдрихом. Видимо редактор хотел эффектно подчеркнуть монструозность и одиозность одного из героев истории, «белокурой бестии» и «эталонного нацистского изверга».

Автора же больше интересуют бравые (почти как Швейк) словацкие и чешские парни Йозеф Габчик и Яш Кубиш, заклинивший в момент покушения пистолет-пулемет Sten, семьи, приютившие Габчика и Кубиша (и их соратников) после нападения на Гейдриха, деревня Лидице, стертая с лица земли в качестве возмездия за смерть фактического гауляйтера «Богемии и Моравии» и так далее…

Из каждой детали и поворота сюжета разрастается целый мир, в котором действующие лица — не винтики слепой исторической необходимости, а люди, каждую секунду выбирающие между честью и бесчестьем, отвагой и слабостью, банальным злом и трудным и неочевидным благом. Вопрос, который задает себе читатель в конце, — самый важный. Стоила ли игра свеч? Можно ли соизмерить «пользу» от смерти Гейдриха с невероятными масштабами возмездия за нее — массовыми карательными акциями среди мирного населения. Должно ли (справедливое, героическое) сопротивление невменяемой и вероломной системе соотносить себя с последствиями своей борьбы?

Историй всего четыре, писал Борхес. У Бине в книге нашли себе место четыреста сорок четыре осколка различных личных историй, не меньше. Но все они о том, о чем писала когда-то Арендт, — мышление человеку дано в конечном счете для того, чтобы отличать добро от зла.