К ПРОБЛЕМЕ ЛИЧНОЙ И КОЛЛЕКТИВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Анна Запрутская
Мы часто переоцениваем значение исторических персоналий. Можно быть талантливым или даже гениальным политиком, но, чтобы действительно существенно повлиять на ход истории, такому человеку нужна поддержка: единомышленники, последователи, исполнители, претворяющие в жизнь его идеи на местах.

Когда сегодня мы говорим о Сталине или, например, о Гитлере, мы видим их как безусловное зло и удивляемся, как за ними можно было последовать. Может быть, это кощунственная аналогия, но для меня это похоже на кассовый успех фильмов или книг: часто произведение, которое позже становится культовым (как, например, фильм «Бойцовский клуб»), терпит при выходе сокрушительный провал, потому что не совпадает с духом времени, или Zeitgeist. И наоборот, кассовый успех трудно считать показателем таланта автора и качества произведения — иногда это просто попадание в повестку или стечение обстоятельств. Так же и политический курс того или иного лидера может совпасть или не совпасть с настроениями в обществе — и это решит его судьбу.

Я задаюсь вопросом, как мог один Сталин или даже Сталин при поддержке Ежова и приближенных противостоять многомиллионному населению СССР? Мог ли он сделать что-то вопреки воле большинства? Как бы умен и хитер не был отдельный человек, то, что он, не обладая монархическим правом на руководство страной, смог добиться такой безграничной власти, могло произойти только при условии, что на каждом этапе ему в той или иной форме оказывали поддержку. Значит, изначально курс его был общественно одобряем. Также маловероятно, что, добившись власти, он «показал свое истинное лицо» и полностью сменил курс (читай «вдруг оказался злодеем»). Получается, его политика во многом отзывалась в сердцах большинства и право вершить судьбы было доверено ему широкими массами (или, по крайней мере, их представителями — партийными деятелями). Уже здесь мы сталкиваемся с коллективной ответственностью за избрание и поддержку такого лидера (на эту тему есть мини-сериал «Самый громкий голос» о том, как телеканал Fox News постепенно взращивал избирателей Трампа). Перефразируя Экзюпери, мы в ответе за тех, кого избрали и наделили властью.

Различные общества веками практиковали показательные казни для устрашения масс и демонстрации властью собственной состоятельности, поэтому можно представить себе мотивацию правящей верхушки и самого Сталина. Но почему рядовые граждане доносили друг на друга по собственной инициативе? Считается, что за годы сталинских репрессий было написано около четырех миллионов доносов. В 1941 году население СССР составляло порядка 197 миллионов человек, это значит, что доносчиками были всего 1-2% жителей. Значит, этого можно было не делать — и большинство не делали. Получается (и здесь можно вспомнить концепцию Сартра о том, что человек в любой момент приговорен к свободе), что решение доносить самостоятельно приняли нескольких миллионов советских граждан. Что могло побудить их к этому? Для того, чтобы практика доносов распространилась, должен был сложиться определенный климат.
Еще в школьные годы я заметила, что опаздывать на уроки не стыдно, если опаздываешь не один. Действие легко переходит из разряда недопустимого в допустимое при наличии единомышленников
Возможно, свою роль сыграло обострение международной обстановки в тридцатые годы: ремилитаризация Рейнской зоны, война в Испании и нарастание агрессивности Гитлера накаляли атмосферу и могли внушать опасения и навязчивые идеи советским гражданам. Я предполагаю, что доносы могли давать кому-то ощущение собственной причастности к борьбе за всеобщую национальную безопасность (пропаганда умело описывала угрозы со стороны внутренних врагов в случае войны) или же ощущение контроля над ситуацией в неспокойные, пугающие времена.

Часть доносов можно, конечно, объяснить преследованием личных корыстных интересов, другие — стадным инстинктом (но это, пожалуй, только на местах, ведь глобально доносчики оставались в явном меньшинстве) или эффектом домино. Пример, как хороший, так и плохой, заразителен. Еще в школьные годы я заметила, что опаздывать на уроки не стыдно, если опаздываешь не один. Действие легко переходит из разряда недопустимого в допустимое при наличии единомышленников.

Можно провести аналогию с Ветхим Заветом и посмотреть на доносы (особенно на доносы на родственников) как на версию Жертвоприношения Исаака — самую большую жертву во имя веры и преданности Богу. Зная склонность советской пропаганды к заимствованию и адаптации христианских традиций и образов (как, например, подмена Рождества Новым годом и Вифлеемской звезды — пятиконечными алыми кремлевскими звездами), легко представить Сталина в роли Бога, требующего повиновения и слепой преданности, которая подтверждается жертвами.

Такой взгляд напоминает эпизод из книги Ханны Арендт о том, как Гиммлер работал с военными из айнзацгрупп, перенаправляя их реакцию на происходящее (жалость при виде человеческих страданий) на них самих:
Чтобы вместо того, чтобы сказать: «Какие ужасные вещи я совершаю с людьми!», убийца мог воскликнуть: «Какие ужасные вещи вынужден я наблюдать, исполняя свой долг, как тяжела задача, легшая на мои плечи!»
Ханна Арендт, «Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла»
Таким образом, профессионально организованная пропаганда могла подменять понятия и героизировать доносчиков (известный пример — Павлик Морозов, который донес на собственного отца).

Интересно, что при этом доносы обычно анонимны. Людям от природы свойственно ожидать похвалы и общественного одобрения конвенционально хороших действий. Является ли анонимность симптомом амбивалентного, шизофренического отношения к собственным поступкам, подспудного ощущения, что гордиться тут нечем?

Можно ли говорить об ответственности за существование феномена доносов как о коллективной? Я склоняюсь к тому, что занимать такую позицию не стоит по многим причинам. Прежде всего, коллектив — это всегда допущение, округление, взгляд на множество людей лишь с какой-то одной стороны:
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

Евгений Евтушенко, «Людей неинтересных в мире нет…»
Во-вторых, (и это кажется мне более существенной причиной) как пишет Ханна Арендт, когда вина воспринимается как коллективная, она как будто не относится ни к кому лично, то есть ее коллективный характер извиняет конкретных виновников:
Вы также сказали, что ваша роль в «окончательном решении еврейского вопроса» была случайной и что почти любой мог оказаться на вашем месте, так что теоретически почти все немцы виновны в равной степени. Вы подразумевали, что, когда все или почти все виновны, не виновен никто. Это действительно очень распространенный вывод, но мы не желаем его принимать.
<…>
Иными словами, виновность или невиновность перед законом имеют субъективный характер, и даже если бы восемьдесят миллионов немцев сделали то, что сделали вы, это не извиняло бы вас.
Ханна Арендт, «Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла»
Она также пишет, что согласно идее «коллективной вины» люди считаются виновными или должны чувствовать свою вину за то, что сделано от их имени, но не ими лично. В таком случае те, кто сам не писал доносов, также признаются виновными. Это очень сложная морально-этическая дилемма, потому что граждане в совокупности ответственны за обстановку, в которой такая ситуация стала возможной. При этом я не сомневаюсь, что многие советские люди сохраняли человеческое лицо и даже боролись с доносами, например, в своих рабочих коллективах.

Подводя итог, я склонна смотреть на вину каждого человека в отдельности и советую всем (и стараюсь сама) оценивать свои поступки независимо от действий окружающих. Не уверена, что вполне принимаю моральный абсолютизм — вероятно, временами выбор стоит между плохим и еще худшим поступком, но в любом случае выбор этот лучше делать самостоятельно, не ориентируясь на чей-то пример. Я верю в силу одиночных действий (и есть много примеров их успешности, например, то, сколько последователей, дискуссий и изменений вызвала одна школьница с плакатом — Грета Тунберг), поэтому предпочитаю думать, что могу сделать лично я, а не я как часть некого множества или коллектива.

Возвращаясь к началу моего эссе, хочется сделать несколько парадоксальный вывод: с одной стороны, лидер бессилен (и не стал бы лидером) или по крайней мере слаб без общественной поддержки, но с другой стороны, каждый из нас обладает потенциалом изменить мир и не должен воспринимать свое положение рядового, не наделенного особыми полномочиями гражданина как пассивное и отказываться от амбиций и действий.